Посвящается Национальному руководству Сандинистского фронта национального освобождения - страница 9


Да, мы были твердыми и суровыми на вид мужчинами. Но Энри Руис [Ныне один из членов «сандинистской девятки» и министр планирования.] был готов остаться без одеяла, когда, проходя через какое-то ранчо, увидел спящего неукрытым ребенка. Он отдал свое одеяло, зная, что другого ему не достать и что он, наш командир, остается в горах без теплого одеяла. А что до одиночества, то его мы превратили в возникшее среди нас братство. Внешне в общении друг с другом мы были грубы, но в душе с великой мужской нежностью любили друг друга глубокой любовью. Да, это была великая мужская любовь. Мы были группой побратавшихся мужчин. То была любовь между братьями, братская любовь. Помню, как-то один товарищ обнаружил на марше в гнезде маленькую птичку. И вот он шесть дней нес этого птенца, поскольку внизу у него был товарищ, который однажды сказал, что его мама очень любила птенцов. Шесть дней подряд один из нас, этих дикарей, продираясь через лианы, пересекая реки и идя по воде с десяток километров, перешагивая через камни, бережно нес в руках, стараясь не упасть и не раздавить птенца. При этом он следил за своим вещмешком, ожидая, что в любой момент может появиться гвардия... и тогда смерть... Он шел через все это, прокладывая себе путь, но даже во сне оберегая птенца, поскольку хотел донести его до своего товарища, чтобы тот смог подарить его своей маме. И вот когда этот товарищ получил птенца, то посмотрел на своего друга и обнял его. Среди нас не было эгоистов. В горах мы избавлялись от разных пороков. Мы научились быть скромными, поскольку в одиночку ничего ты там не стоишь. Ты учишься быть простым, уважать принципы, ценить сугубо человеческие достоинства, которые так ярко там проявляются. Что же до разных изъянов, то они понемногу исчезают. Вот почему мы говорим, что новый человек зарождался в СФНО. Он рождался, покрытый грибками и с ногами, источенными разными паразитами. Новый человек начинал зарождаться в одиночестве, будучи искусанным малярийными комарами и мерзко пахнущим. Таков он был внешне. Но под ежедневными жестокими ударами внутри каждого рождался человек, наполненный горной свежестью. Человек, это покажется ложью, искренний и лишенный эгоизма, открытый и нежный, жертвующий собой и все отдающий во имя других. Страдающий, когда страдают другие, и смеющийся, когда смеются другие. Так начинает рождаться новый человек, обретший новые достоинства, тщательно следящий за ними, лелеющий и развивающий их. Я сам тоже старался не утратить это прекрасное чувство. Там в горах рождался новый человек. В городе он был подпольщик, а в сельской местности — партизан. Большую роль во всем этом сыграла военная подготовка. Начало и конец любого дела — вот что больше всего влияет и накладывает на людей свой отпечаток. Так вот, военная подготовка — это и было в горах нашим началом. Она имела решающее значение, поскольку ты начинал получать и усваивать систематизированные знания. Таким образом, эта подготовка во многом определяет последующие поступки и тот путь, который человек выбирает себе сам.


XI


Нас натаскивали Рене Техада (Тельо) и Давид Бланко (Аркадио). Руку к этому также приложил и Карлос Агуэро (Родриго). Ясно, что Тельо играл главную роль. Это была суровая школа. Тельо не давал нам никаких поблажек и постоянно кричал на нас, не давая присесть. Он очень толково разъяснял нам суть допущенной ошибки и как ее избежать в будущем. Но проделывалось все это в сопровождении сильного крика. Ползешь, а он и кричит: «Товарищ, зад-то не поднимай, а то в него тебе всадят пулю, так что вжимайся в землю, а так ползать нельзя»; или «Палатка устанавливается вот так, при необходимости ее можно быстро свернуть»; «Пусть эти концы веревок свисают поверх куска нейлона, покрывающего ваш гамак, тогда дождевая вода со ствола дерева, к которому он привязан, потечет по этим веревкам, и гамака она не замочит, а лишь стечет по ним вниз». Да, это ужасно, когда в ливень ты вынужден вылезать из гамака весь промокший и с намокшим одеялом-накидкой. Самое плохое, что может с тобой приключиться в горах, это когда гамак и накидка намокли. Тогда приходится вылезать наружу и спать сидя. Тельо обучил каждого из нас, как разводить огонь и вообще как делать много разных вещей. Вплоть до того, как готовить различные блюда партизанской кухни, как передвигаться в горах, как ставить ногу. С невозмутимым лицом он кричал: «...Штафирки, вперед! Равняйсь!» — и поторапливал он нас выстрелами. Делалось это так: он стрелял вдоль строя прямо у нас перед носом, от чего мы подтягивались. Когда учились ползать, он давал над нашими спинами автоматную очередь, и мы вжимали свои зады в землю, боясь, что он влепит тебе по пуле в каждую ягодицу. Построив нас перед началом очередных занятий, он разъяснял политическую ситуацию, всегда увязывая ее с вопросами военной подготовки. И тогда он не мог удержаться от того, чтобы хоть чуть-чуть, да не помечтать вслух. Он всегда начинал говорить о борьбе, о цели этой борьбы. Причем бывали случаи, когда он, начиная с громкого крика, заканчивал так, словно обращался к самому себе и говорил только для себя самого. То есть будто все эти вещи он говорил, чтобы не утратить своего собственного понимания происходящего. В общем, в Тельо нежность совмещалась с твердостью.

Военная подготовка в самом сердце гор длилась примерно полтора месяца. Начиналась она еще затемно, в четыре часа утра. Ты знаешь, что это такое, когда лежишь себе и вдруг слышишь этот кошмарный выкрик (который ты начинаешь ненавидеть): «Встать!» Нет, это было не «Вставайте, товарищи!», а именно «Встать!» И так было всегда за все время моего пребывания в партизанах. А для нас, привыкших вставать поздно, поскольку и ложились мы поздно... это было кошмаром... В том числе и привыкать ложиться в семь часов вечера, чтобы встать в четыре утра. Спать же мы ложились усталыми и голодными. И часто снилось, что ты обедаешь или ешь мороженое. Еда превращалась в главный пункт наших размышлений. В подобных условиях много думаешь о еде... А в четыре часа утра раздается команда... идет дождь... ты пока еще сухой, но вокруг потоки холодной воды. Будьте любезны, вылезайте наружу под холодные струи... сворачивайте палатку и гамак и идите строиться, не позавтракав... Спустя десять минут ты уже весь в грязи. Она в волосах, лезет в рот, уши. А ведь спал ты сухой... Потом следует выстрел Тельо, выравнивающего нас и заставляющего гусиным шагом маршировать, ползать по руслу ручья, в холодную утреннюю воду которого он нас заталкивал. И ты без оглядки ползешь куда угодно. Потом гимнастические упражнения. Они были очень трудными. Особенно, когда их проводил Родриго. Вначале бег на месте и бег на скорость. Затем приседания и прыжки на корточках. Упражнения для пояса и для ног и рук, для головы... Упражнения были изматывающими. Проделывались они с надетым вещмешком, но без ремня, который мог от всех этих прыжков порваться. Ноги уже не слушались тебя, когда ты слышал: «Стройся! Равняйсь!» Тут опять раздавался выстрел, но ясное дело, что постепенно мы приобретали хорошую физическую форму и реакцию. И не боялись уже ни шипов колючего кустарника, ни грязи. Мы были похожи на дикарей или диких зверей, оказавшихся в своей родной стихии. Мы обучались устраивать засады. Стреляли, таскали тяжести и делали физические упражнения, а также изучали военную тактику, постоянно проводя политучебу. Причем Тельо все время говорил нам о новом человеке...

Не помню, рассказывал ли я, как Тельо впервые заговорил с нами о новом человеке. Так вот, однажды, после практических упражнений, завершивших курс занятий, мы пошли за маисом на одно заброшенное поле, находившееся в двух днях пути от лагеря. Да, то, что мы ели, доставалось с большим трудом. Раньше мы не знали, что значит постоянно заботиться о пище, изыскивать ее и готовить. Дома мы привыкли просто есть приготовленные блюда, а не искать пищу, чтобы выжить. Это уже было делом инстинкта. Кроме того, никогда раньше я не чувствовал голода. Как говорит Рене Вивас, живя в городе, чувствуешь аппетит... а голод, он появляется в горах. Сразу после занятий отправляешься на поиски пищи. В общем, физически мы уже окрепли, но Тельо все равно был недоволен и постоянно хотел, чтобы мы еще и еще работали над собой. Наступил даже такой момент, когда мы просто не могли больше переносить Тельо и смотрели на него прямо как на гвардейца Сомосы. Нет, его-то мы любили, но нас выводили из себя его манера держаться и его характер. Я сказал ему об этом, когда мы откровенно беседовали (как я уже рассказывал, мы очень сдружились; вплоть до того, что некоторые товарищи, когда мы потом встретились года три спустя, говорили мне, что кое-какие жесты я перенял у Тельо. Что же, это вполне возможно, поскольку, бывает, и копируешь своих друзей). Тельо объяснил и обучил нас очень многому. Мы уже умели навешивать гамаки и заметать свои следы. Были натренированы и вооружены карабинами М-1, и нам хотелось встретиться с врагом. Теперь же мы отправились на поиски пищи, и до цели добрались без проблем. В общем, нам было море по колено. Но увидеть бы, как мы возвращались! Итак, до маиса мы добрались и, как его шелушить, тоже знали... Мы ели его жареным и вареным. Пожарили и очищенную от зерен сердцевину початков. Приготовили из маиса кофе. Ведь в горах, когда кофе подходит к концу, его выделывают из маиса. Зерна обжариваются, пока не почернеют. Потом их перемалывают. Вот вам и «кофе». Месяцами, да что там, годами мы пили кофе из маиса без сахара... Это самая горькая по вкусу вещь на свете, но со временем начинаешь считать ее наивкуснейшей. Особенно когда пьешь этот «кофе», заедая его жареным гинео [Один из сортов бананов.]. Надкусишь бывало гинео, зажаренный на костре и еще в пепле и с привкусом земли, да отхлебнешь глоточек кукурузного кофейку: достойнейшая еда. Вообще стремление унять голод приобретает там большой размах. Я, к примеру, съедал разом дюжины три гинео. А ведь я был из тех, кто ел не слишком много. Были и такие, которые съедали по шесть дюжин бананов. Так вот, возвращаясь из похода, о котором я рассказываю, мы должны были нести на себе маис, предназначавшийся в пищу обитателям всего лагеря. К тому же ожидался Родриго, который ушел на задание: привести в исполнение смертные приговоры, вынесенные нескольким мировым судьям [Назначавшиеся из местных жителей агенты правительства. Фактически являлись составной частью репрессивного аппарата режима и тесно сотрудничали с Национальной гвардией.].

Каждый из нас нес по меньшей мере от 75 до 85 килограммов. Я помню, что когда попытался забросить этот груз на плечи, то не удержал его. А ведь это было уже после двух месяцев пребывания в горах. Но груз оказался таким тяжелым, что самостоятельно я не был в состоянии, при всех моих усилиях, закинуть его на спину. Видел я, что и Тельо весь аж вывернулся наизнанку, лицо у него сморщилось, когда он рывком дернул вещмешок с маисом с земли, закинув его за плечи, продел руки в рюкзачные ремни и пристроил его на спине поудобнее. Когда мы узнали, сколько все это весит, то решили, что здесь ошибка, перебор. Действительно, мы чувствовали, что стали помощнее, но человеку было просто не под силу нести столько. Однако все было всерьез, и этот груз надо было нести. Тогда-то Тельо и сказал нечто, больно задевшее нас всех: «Сучьи дети, научитесь хотя бы приносить ту пищу, которую сами же и сжираете!..» Он ранил нас, оскорбил... И сделал это намеренно. Впрочем, так или иначе, но нести такой груз было тяжело. Помню, я сказал одному товарищу: «Эй, компа, помоги-ка мне закинуть эту дрянь...» С его помощью мне это удалось... Так мы помогали друг другу. А крестьяне делали это же каждый самостоятельно. Впрочем, хорошо и не помню, возможно, им тоже помогали. Мы двинулись в путь... Ясное дело, ноги тонули в земле. Ведь хотя грязи и не было, но пропитанная водой глинистая почва была такой податливой, что когда ты поскальзывался, то пропахивал в ней прямо целый ров. Каждые 50 или 100 метров мы останавливались... Скажем, склон в 200 метров мы проходили с отдыхом. Не по плечу был нам этот груз. Он пригибал к земле. Но мы шли вперед через «не могу», на одной только ярости. Впрочем и силенок все-таки уже поднабралось. Однако настало время, и они иссякали, и мы плюхались на землю. Тельо, что-то проворчав, подошел к нам. «Вы, собственно, чего хотите?.. Чтобы мы бросили маис здесь? Но кто не понесет, тот и есть не будет, — сказал он. — Здесь, если хочешь есть, должен и пищу приносить... Да вы просто бабы... педики и никчемные дерьмовые студентишки...» И это говорилось нам, пришедшим сюда после руководящей работы в университете... Но пришлось призвать на помощь смирение. Тем более что мы ощущали бессилие перед этой тяжестью... Выговаривая все это, он в чем-то был прав. А ты вот ощущаешь свое бессилие, чувствуешь себя никчемным. Впрочем, мы также понимали, что хоть и небольшой, но сделали шаг вперед в своем развитии, что было для нас так необходимо. Однако было не ясно: или Тельо задирает нас, чтобы таким путем заставить идти вперед, или он просто гад ползучий, который и знать ничего не желает. Для Тельо создалась критическая ситуация, поскольку мы решили не поддаваться ни в какую и сказали ему свое «нет». Конечно, мы пробыли в горах меньше, чем он. Тельо находился здесь уже больше года. Должно быть, только восемь товарищей — Филемон Ривера, Модесто, Виктор Тирадо, Вальдивия, Тельо, Рене Вивас, Родриго и Мануэль, а также Хуан Хосе Кесада и Джонатан Гонсалес (два последних к тому времени уже погибли) — провели в горах такой большой срок — год или полтора. Да, мы были крайне обозлены. Ведь это не метод — эдаким образом воспитывать из нас мужчин... Мы же доказали, что стараемся преодолевать трудности. В любом случае это они были виноваты в том, что нас без всякой подготовки послали в горы, где мы делами и политической стойкостью уже подтвердили свои убеждения. Хотя физически мы были полное дерьмо... Это потом мы стали легки на ногу и крепки телом. Но это все далось нам тяжело.

В общем, наступил момент, когда Тельо понял, что этим нас не пронять, что мы обозлены и что в руках у нас оружие. Словом, что он имеет дело не с детьми. Да и дело пошло всерьез, так как мы приводили веские аргументы и ставили под сомнение его авторитет... Да, он взбесился, но нас этим уже было не пронять. Тогда, бросив нас, он в одиночку двинул дальше (кажется, там-то он и разрыдался, но точно не помню; хотя именно тогда Рене Вивас — он и сам падал с ног под тяжестью мешка с маисом — пошел за ним). Немного спустя Тельо вернулся и заговорил в том мягком и убедительном тоне, к которому он, когда хотел, прибегал. «Товарищи, — сказал он, — вы ведь слышали о новом человеке... А вот знаете ли вы, где же он, этот новый человек?.. Вы считаете, что он — в будущем, поскольку мы хотим создать его в новом обществе, после победы революции...» Мы все молча смотрели на него. «Так вот нет, братья, — говорит он. — Так знайте... Он — там, за этой грядой, на верхушке холма, по которому мы поднимаемся... Там он, и вот пойдите, разыщите и ухватитесь, хотя бы дотянитесь до него. Новому человеку тесны рамки человека обыкновенного. Новый человек превозмогает усталость ног и легких. Он как бы выше голода и дождя, комаров и одиночества. Он рождается там, где необходимо сверхусилие. Он появляется тогда, когда человек начинает делать больше, чем нормальные, обыкновенные люди. Когда человек начинает забывать о своей усталости и о самом себе, пересиливает самого себя... Так и появляется новый человек. Пусть вы устали и готовы сдаться, но отбросьте это и поднимайтесь на гору. И когда вы доберетесь туда, то в каждом из вас уже будет по частице нового человека. Именно здесь мы начнем создавать нового человека. Отсюда он пойдет, потому что Фронт должен быть организацией новых людей, которые, одержав победу, смогут создать целое общество новых людей... И если для вас все это не пустые слова, и вы на деле хотите стать новыми людьми, то добейтесь этого...»

Мы переглянулись... Да ведь это и есть новый человек. То есть мы все были согласны с таким его определением, отождествляя с ним себя. В голове каждого из нас пронеслось, что нам надо преодолеть целые горы страдании, чтобы уничтожить в себе человека старого и дать жизнь человеку новому. Вот когда я вспомнил о Че. О новом Человеке Че. Я понял величие того, что Че хотел сказать, когда говорил о новом человеке, как о человеке, отдающем людям — ценой жертв и разрывая путы своих пороков — больше, чем в состоянии дать человек обыкновенный. Поняв, что Тельо прав, мы переглянулись. Зацепил-таки нас за живое этот костлявый черт. Ведь все мы хотели быть, как Че, как Хулио Буитраго или как Ригоберто [Ригоберто Лопес Перес. Молодой поэт, который в 1956 г. убил Анастасио Сомосу Гарсия, основателя династии никарагуанских диктаторов, лично ответственного за гибель Сандино.]. И тогда мы взвалили на себя рюкзаки, перекинули их ремешки через плечи и, взглянув друг на друга, сказали сами себе: «Еще сегодня мы любой ценой ухватимся хоть за край одежды этого нового человека». И начали подниматься в гору. К полудню в моей голове уже сложился законченный портрет нового человека («Быть, как Че»). Я клянусь тебе, что в тот раз мы, даже не присев, одолели одним махом такое же расстояние, какое прошло до того, отдыхая раз пять. Без четкого понимания проблемы поддаешься первому же приступу усталости или опускаешь руки перед первыми же трудностями. Но пока человек в сознании и не валится с ног, он всегда может сделать что-то еще. Причем применимо это во всех областях жизнедеятельности, и больше всего — в сфере социальной. В итоге мы дошли до гребня. Тельо понял, что мы как бы приняли вызов. И тогда он сказал: «Ну, частицы человека, давайте отдыхать», и обнял нас. После того случая наша дружба с Тельо стала еще теснее. Похоже, что этот хренов сын и хотел довести нас до такого состояния. То есть первоначально закалить нас физически, а потом психологически и психически. Закалить нашу волю и сознание, сделать его несокрушимыми. Он даже как-то нам сказал: «Ну, теперь эта сучья гвардия может меня убивать». Сказал он это, чтобы подчеркнуть, что здесь ныне достаточно закаленных как сталь людей, способных вести партизанскую борьбу. В общем, когда мы дошли до лагеря, то чувствовали себя уже старыми партизанами. Так нас там и встретили. Но это было далеко не главным, поскольку мы ощущали себя так, будто бы перешли в новое качество. Словно теперь только все и начиналось, а первоначальный период, состоявший в выработке у нас физической и моральной несокрушимости, закончился. Припоминаю одну забавную историю из того злополучного и тяжелого времени великого шока, который пережили мы, зачинатели герильи (понятно, что кто-то перенес его лучше, кто-то хуже, скажем, рабочим и сельским труженикам было все же полегче, чем нам). Не помню, что такое мы там натворили и какие затруднения вызвали, но как-то Давид Бланко сказал Родриго: «Не знаю, почему нам сюда присылают этих дерьмовых студентов, этих никчемных штафирок. Ведь есть же в университете стоящие люди, а сюда присылают этих кособоких. А почему не посылают таких студентов, как Омар Кабесас? Те, кто сюда попал, настоящие дела делали бы, а то шлют этих вот придурков». «Тише ты, — ответил ему Родриго, — это же и есть Омар Кабесас, ну вон тот, тощий». Узнал я об этой беседе много-много спустя. После периода адаптации мы продолжали тренироваться, но уже не так интенсивно. Только чтобы поддерживать «порох сухим». Причем отношения между более опытными товарищами и вновь прибывшими менялись. Наш «статус» изменялся в лучшую сторону, и на Серро Тачо, как называлось это место, находившееся в двух днях пешего пути от Сиуны, то есть в самом сердце гор, мы провели примерно два-три месяца. Вполне достаточное время, чтобы адаптироваться. Мы участвовали в приготовлении пищи, дежурствах — в общем, во всем. Вплоть до того, что понемногу мне начали давать разные поручения. Так, помню, что мне поручили организовать политучебу. Я создал несколько учебных групп. Назначали нас и дневальными. А дневальный по лагерю — это боевое задание. Так и было до тех пор, пока не пришел приказ уходить еще дальше в горы. Как я понимаю, между Модесто, находившимся с другими отрядами, и небольшими группами партизан, также действовавшими в горах Исабелии, осуществлялась известная координация действий. Модесто должен был прибыть из зоны, где действовала еще одна небольшая партизанская колонна [Вооруженные силы СФНО делились, правда весьма условно, на следующие части и подразделения: командно-боевая тактическая группа; отряд— основная боевая единица; колонна, то есть несколько отрядов, сведенных вместе; Фронт — соединение, состоящее из нескольких колонн.], возглавляемая Виктором Тирадо Лопесом, с которым были несколько крестьян, а также Филемон Ривера («Лис»), мой брат Эмир и еще группа товарищей, находившихся по ту сторону гор. Но пока мы проходили подготовку, Модесто прислал приказ покинуть лагерь, оставив между Серро Гачо и местом его расположения нескольких товарищей. Они должны были вести в этом районе политическую работу, а также создавать более надежную сеть связных, поскольку та, что уже существовала, была очень слабой. Подчас на протяжении трехдневного перехода можно было не встретить среди крестьян никого, кто сотрудничал бы с СФНО. Помню, что когда мы проходили через Синику, то Тельо остался там (позднее там же он и погиб). А я остался в Васлала. Для меня это было внове, поскольку туда я был направлен один. Я это понял как проявление ко мне доверия со стороны товарищей. Васлала находилась в одном из ключевых районов: там располагался главный тренировочный противоповстанческий лагерь гвардейцев. Вот где мне выпало вести политическую работу. Существовали Нижняя Васлала, Верхняя Васлала и Центральная Васлала. Казармы гвардии находились в Нижней Васлале, а моя стоянка в Центральной Васлале. Меня там оставили в доме единственного местного связного, который был отцом Кинчо Баррилете, того самого, которому Карлос Мехия посвятил одну из своих известных песен. Этот связной, привлеченный нами, исполнял у гвардии обязанности мирового судьи. Его звали Аполонио Мартинес. Его жена была человеком исключительных качеств. Она даже превосходила своего мужа. Звали ее Марта. Эта женщина стремилась преодолевать трудности и обладала живым и тонким умом. При известной склонности к мистике она была очень нацелена на борьбу и выступала за женскую эмансипацию. Эта женщина с большой любовью относилась к партизанской борьбе за освобождение и с любовью и с большим уважением говорила о герилье и о наших товарищах. Она хорошо и ясно понимала происходящее, поскольку лично принимала участие в борьбе. Эта женщина могла бы послужить эталоном для АНЖЛАЭ [Аббревиатура Ассоциации никарагуанских женщин им. Луисы Аманды Эспиносы (АНЖЛАЭ), входящей, наряду с Комитетами Сандинистской защиты (КСЗ) и организацией Сандинистской молодежи им. 19 июня (СМ), в состав так называемых народных организаций, составляющих массовую опору СФНО.]. В общем, меня оставили там на месяц, но жил я не в доме этих людей, а в лесу, метрах в шестистах от него. Вначале я сбивался с пути каждый раз, когда шел туда, потому что всегда плохо ориентировался как в поле, так и в лесу. Помню, как-то раз, возвращаясь от Аполонио (а заходил я к нему ближе к вечеру) я так и не смог добраться до своей стоянки, устроенной в корневище одного огромного дерева. Пришлось заночевать прямо на земле под проливным дождем. Должен же я был там создать сеть связных, дотянув ее до Тельо в Синике, то есть от Лас-Байяс до Васлала, где находились владения семейства Амадор. (Одного из них недавно в Матагальпе убили «контрас»). Когда я впервые появился у Аполонио, меня представили Марте. Я познакомился с их детьми. А вот как начинать работу, я не знал, поскольку тогда опыта у меня не было. Был у меня опыт работы со строительными рабочими, с медперсоналом и с жителями бедняцких окраин Леона. Но не с крестьянами. Тут я не знал, с чего начать. Даже просто в плане ориентировки на местности, ну, как без посторонней помощи добраться от одного места до другого. Я испытывал известный страх, но был уверен, что работу эту выполню. Там я также достаточно хлебнул одиночества. Представьте себе, что это такое, одному сидеть в лесу. Без радио, без часов, без книг и даже без еды. Нельзя развлечься даже приготовлением еды, так как огонь тоже нельзя разводить, потому что в домах поблизости могут увидеть дым. В общем, ничего у тебя нет, кроме бумаги и карандаша. Помню, что я тогда написал стихотворение, вернее, стишок. А может быть, это было вовсе и не стихотворение, но выражение состояния духа или еще нечто подобное. Эти слова написаны теперь как эпитафия на могиле моих братьев, которых я сам некогда привел в СФНО:

0914028769811945.html
0914196311235013.html
0914308857929625.html
0914466550742325.html
0914584351647289.html