С. Л. Философия как особый модус мышления

С. Л. Философия как особый модус мышления



Катречко С.Л.

Философия как особый модус мышления


ПРЕДИСЛОВИЕ. Данный текст представляет собой «сборку» из нескольких моих более ранних текстовых фрагментов (два первых из них относятся к 1995 г.: «Философия как языковая игра» (http://www.philosophy.ru/library/ksl/katr_004.zip) + текст доклада «К вопросу о понимании феномена философии: метод языковой игры» (http://www.philosophy.ru/library/ksl/katr_006.zip), а последний фрагмент написан 1.09.041), а также фрагментов (или моих интерпретаций) Э. Кассирера — А. Эддингтона — Аристотеля — Л. Витгенштейна — Сократа — Гераклита — Канта — Гегеля — М. Мамардашвили — Ж. Делеза — Платона (фамилии мыслителей перечислены в порядке их появления в тексте; по степени же важности первое место принадлежит Витгенштейну, удельный вес цитируемости которого среди перечисленных мыслителей достигает 70 — 80%; здесь же, возникает вопрос, насколько авторство этого текста принадлежит мне?). Непосредственным поводом к этой «сборке» послужила подготовка к лекции на мехмате МГУ (3.10.04), где я (первоначально) хотел бы процитировать+прокомментировать два фрагмента Витгенштейна: метафору языка как ящика с инструментами (ФИ), о которой я уже упоминал на прошлой лекции (28.09) и фр. 74 из КиЦ, где, на мой взгляд, содержится ключевая характеристика философской деятельности в рамках «поворота к языку» ХХ в., который во многом связан с именем Витгенштейна2. Теперь же эта задача расширена за счет привлечения фрагментов других мыслителей, хотя в качестве основы взяты именно фрагменты Витгенштейна. Основной текст набран более крупным шрифтом.

^ 1. Человека как языковое существо
Человек — существо существенно языковое (тезис 1), он «смотрит» на мир через призму языка, являясь символическим животным (закавыченность глагола «смотрит» указывает на еще большую активность человека в освоении мира, который даже не столько «смотрит через», сколько создает сам МИР с помощью языка). Вернее, мир (окружающий) человека — это и есть мир ЯЗЫКА, человек обитает в толще языка, живет в языковом мире, погружен в его атмосферу. В этом смысле можно перефразировать известное хайдеггеровское выражение: «язык не дом бытия, а дом человека» (ср. хайдеггеровским «язык дом бытия»). Этим человек принципиально отличается от животных, которые смотрят прямо на вещи (ср. различие Unwelt // Welt = окружающая среда // мир у немцев (Гадамер) // см. элегию Рильке из сам. раб. № 1).

Понимание человека как символического животного принадлежит Э. Кассиреру (1874 — 1945). Вот как он его вводит: «Человек живет отныне не только в физическом, но и символическом универсуме... Человек уже не противостоит реальности непосредственно, он не сталкивается с ней к лицом к лицу [между человеком и миром находится особая, символическая реальность, которая выполняет роль фильтра — К.С.]. Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека... [Человека] ... [мы] должны определить как animal symbolicum (животное символическое, творящее символы)» (Э. Кассирер Опыт о человеке //Проблема человека в западной философии).

Прекрасной иллюстрацией нашего тезиса о языке (теории, построенной на базе какого-либо языка) как фильтре (+ тезиса Кассирера о человеке как символическом животном) является метафора астрофизика Артура С. Эддингтона (1882 — 1944), которая получила название «сетка метода». Он говорит об одиноком рыбаке, ловящем рыбу сетью с ячейками пять на пять сантиметров. Естественно, что в его сеть попадают морские создания, не меньшие определенной величины, поскольку остальные уходят сквозь ячейки сети. Вот этот фрагмент в точности:

«Представим, что специалист должен исследовать жизнь в океане. Он забрасывает сеть и вытаскивает некоторое число живых существ. Он проверяет свою находку и ... приходит к двум обобщениям:

^ 1. Нет морских существ менее пяти сантиметров в длину.

2. Все морские существа имеют жабры...

Находка соответствует системе знаний физика, сеть есть познавательное снаряжение, инструмент, который мы используем, чтобы что-то уловить. Забрасывание сети означает наблюдение» (Eddington A.S. The Nature of the Physical World. N.Y., 1928; Philosophie der Naturwissenschaft. Francke. Bern, 1949).

[Важным ингредиентом метафоры является то обстоятельство, что у рыбака только одна сеть, и он не подозревает, что могут быть другие сети с другим размером ячейки. Однако если бы он догадался (узнал) о возможности других сетей, он понял бы, что закон о размере рыб в море есть не столько объективный закон, сколько «закон сети». Эта метафора, как и тезис Кассирера, является развитием кантовского тезиса (см. мой текст о кантовском коперниканском перевороте) о том, что в познании объектов внешнего мира вклад «субъективной» концептуальной схемы неотделим от «объективных» факторов, в частности, от эмпирического опыта. Т.е. наше познание, хотя и не полностью, но всё же в существенной степени определяется структурами наших чувственных органов и познавательных способностей (по Канту, «законами нашего рассудка»).]

Поэтому возникает задача научиться ориентироваться в этом — языковом — мире, т.е. нужны особые навыки ориентировки в нем (ср. с кантовским вопросом (текстом) «Что значит ориентироваться в мышлении?»). Этим и должна заниматься философия! Т.е. основная задача философии в условиях ее «поворота к языку» (под знаком которого происходит развитие философии в ХХ в.) и понимания человека как языкового существа состоит в осознании существующей концептуальной сетки языка//мира (или создании новой концептуальной сетки, нового способа видения), т.е. проработка соответствующего региона языка с целью установления концептуальных различий и тождеств, что и будет задавать концептуальную картину соответствующего региона мира или мир в целом (тезис 2).

В этой связи Витгенштейн характеризует философскую деятельность как «работу над самим собой, [т.е.] над собственной точкой зрения, [и, соответственно как работу] над способом видения предметов». («Культура и ценность» (далее, КиЦ), фр. 83; см. полностью этот фрагмент в приложении). Вернее, задача истинного философа, если он произвел «работу над собой», т.е. реализовал сократовскую максиму: «прежде чем изменить мир, надо сначала изменить себя» (resp. «познай самого себя»), заключается в создании нового — эвристического — «способа видения» мира. В этом смысле «действительной заслугой Коперника или Дарвина [как философов — К.С.] было не открытие истинных теорий, а выявление нового аспекта, плодотворной новой точки зрения» (КиЦ, фр. 96).

Заметим, что в промежутке между этими фрагментами Витгенштейн сравнивает философа с малыми детьми: «Философы нередко ведут себя как малые дети, которые нацарапают что-то карандашом на бумаге и спрашивают взрослых: «Что это такое?» — Это часто случается, когда взрослый рисует что-нибудь ребенку, приговаривая: «Вот это человек», «Вот это дом» и т.д. И тогда на рисунке взрослого ребенок тоже делает загогулину и спрашивает: а вот это что такое?» (КиЦ, фр. 87). Это несколько напоминает мысль К. Ясперса (см. его «Введение в философию») о том, что состояние «философского удивления» (философского вопрошания) похоже на поведение детей 5-летнего возраста, «возраста почемучек».

При этом философ, по Витгенштейну, должен заниматься своим делом, а не подменять собой научные исследования, которые в данном контексте представляют разработку данного им «способа видения»: «Философ легко попадает в положение неумелого руководителя, который, вместо того чтобы заниматься собственным делом и лишь присматривать за тем, правильно ли выполняют свое дело его подчиненные, отнимает у них их работу. И потому каждый день он перегружен чужой работой, подчиненные же, взирая на это, подвергают его критике» (КиЦ, фр. 87).
^ 2. Специфика языкового пространства
Необходимость специальной задачи по ориентированию в мире языка связана с тем язык (языковое пространство) неоднородно (тезис 3). Для иллюстрации этого положения воспользуемся витгенштейновской метафорой языка из его «Философских исследований» как ящика с различными инструментами (каждый из них имеет свою функциональную специфику), призванную подчеркнуть неоднородность языковых объектов и необходимость учета этой неоднородности в своих мыслительных построениях (и/или при его анализе).

«11. Представь себе инструменты, лежащие в специальном ящике. Здесь есть молоток, клещи, пила, отвертка, масштабная линейка, банка с клеем, гвозди и винты. Насколько различны функции этих предметов, настолько различны и функции слов. (Но и там и здесь имеются также сходства.)

Конечно, нас вводит в заблуждение внешнее подобие слов, когда мы сталкиваемся с ними в произнесенном, письменном или печатном виде. Ибо их применение не явлено нам столь ясно. В особенности когда мы философствуем!

12. Это похоже на то, как, заглянув в кабину локомотива, мы бы увидели там рукоятки, более или менее схожие по виду. (Что вполне понятно, ибо все они предназначены для того, чтобы браться за них рукой.) Но одна из них пусковая ручка, которую можно поворачивать плавно (она регулирует степень открытия клапана); другая рукоятка переключателя, имеющая только две рабочие позиции, он либо включен, либо выключен; третья рукоятка тормозного рычага, чем сильнее ее тянуть, тем резче торможение; четвертая рукоятка насоса, она действует только тогда, когда ее двигают туда–сюда.

[…]

14. Представь себе, что кто-то говорит: "Все инструменты служат преобразованию чего-то. Так, молоток меняет положение гвоздя, пила форму доски и т.д.". А что видоизменяют линейка, банка с клеем, гвозди? "Нашу осведомленность о длине вещи, температуре клея, прочности ящика". Разве подобным истолкованием выражения достигался бы какой-то эффект?

15. Слово "обозначать" употребляется наиболее прямым образом, по-видимому, тогда, когда на обозначаемом предмете проставляется знак… Занимаясь философией, часто бывает полезно напоминать себе: наименование чего-то подобно прикреплению ярлыка к вещи.

[…]

17. Можно было бы сказать: "В языке (8) мы сталкиваемся с различными типами слов. Ведь функции слова "плита" и слова "блок" более близки, чем функции слов "плита" и «d» [ранее, в языке 8 «d» вводится для обозначение цветовых образцов, с помощью которых опознаются блоки и плиты разных цветов — К.С.]. Но то, как мы сгруппируем слова по типам, будет зависеть от цели такой классификации и от нашего предпочтения. (Л. Витгенштейн «Философские исследования» (далее ФИ), фр. 11 – 17)

При этом в связи с возможным неразличением в составе языка различных типов слов, имеющих отличные друг от друга способы использования, Витгенштейн предупреждает:

«Язык для всех готовит сходные ловушки, огромную сеть проторенных ложных дорог. И мы видим идущих одного за другим по этому лабиринту, наперед зная, что вот здесь человек свернет, а здесь проследует прямо, не заметив развилки, и т.д. и т.п. Стало быть, во всех местах, где дороги ответвляются в тупик, я должен выставлять таблички, помогающие преодолевать опасные перекрестки» (КиЦ, фр. 93).

[Сравни это с известной схоластической максимой, которая в полной мере может служить девизом философской работы: «^ Хорошо учит тот, кто хорошо различает».]

Поясним вышесказанное на одном философском примере. Аристотель в своей «Никомаховой этике» начинает прорабатывать концепт счастья. И замечает, что счастье не является некоторой вещью (объектом), который существует сам по себе и, соответственно, который можно достичь и обладать. Поэтому выражение «стремиться к (достижению) счастья» — метафорично (или не совсем точно, т.к. «счастья» нельзя «достичь», как мы достигаем горную вершину или финишную черту при беге, или точной формулировки математического доказательства). Аристотель говорит, что счастье не вещь, а деятельность, или, говоря современным языком, характеристика состояния, процесса (конечно, мы здесь проводим более тонкое различение уже внутри деятельности, выделяя сам процесс (сущность деятельности) и ее атрибуты). Обладать можно вещью, но не счастьем. А счастье — это не вещь, а состояние, модус человека, который стремится реализовать какие-то свои цели. Понятно, что с грамматической точки зрения «счастье», «горная вершина», «теорема Пифагора» — существительные, т.е. обозначают «нечто существующее» (возможно, «вещь + его характеристики»), но концептуально сильно отличаются друг от друга: «вершина» концептуально отлична как от «теоремы», так и от «счастья». И философия, как деятельность по концептуальному анализу, должна зафиксировать концептуальные различия между этими терминами, между способами их употребления и использования. На ум приходит образ леса с разными видами деревьев. Философия должна в этом языковом лесу навести какой-то концептуальный порядок, проводя соответствующие различения и отождествления, т.е. научиться ориентироваться в этом лесу.

^ 3. Философия как особый модус языкового мышления
Выше сформулированная задача философии как деятельности по классификации языкового пространства может быть приписана и научно-методологическим дисциплинам, которые образуют «вершины» отдельных областей научного знания. Т.е. это задача не столько философии, а методологии науки, или эта задача является методологической функцией философии, т.е. прикладной философии, направленной на тот или иной регион сущего, который исследуется соответствующей научной дисциплиной (по Гуссерлю: «материальной онтологией»). А есть ли у философии своя собственная функция? Воспользуемся для ответа работой Витгенштейна «Культура и ценность» (это подборка фрагментов Витгенштейна, собранных Г.X. фон Вригтом). Ключевым здесь является следующий фрагмент:

«Философию вновь и вновь упрекают в том, что она, по сути, не движется вперед, то те же самые философские проблемы, которые занимали еще греков, продолжают занимать и нас. Но те, кто это заявляют, не понимают, почему именно так и должно быть. Причина кроется в том, что наш язык остается тем же самым и вновь и вновь склоняет нас к постановке тех же самых вопросов. Коль скоро сохраняется глагол «быть», казалось бы функционирующий подобно глаголам «есть» и «пить», коль скоро имеются прилагательные «тождественный», «истинный», «ложный», «возможный», до тех пор, покуда мы говорим о потоке времени и протяженности пространства и т.д. и т.п., — люди всегда будут сталкиваться с одними и теми же загадочными трудностями и всматриваться во что-то, что, по-видимому, не может быть устранено никакими разъяснениями.

Более того, это удовлетворяет потребность в трансцендентном, ибо люди, полагая, будто видят «границы человеческого рассудка», считают само собой разумеющимся, что они способны заглянуть и за них.

[75] Я читаю: «К смыслу „сущего" философы ныне не ближе, чем платон». Какое странное положение вещей. Сколь поразительно вообще, что платон смог зайти так далеко! Или же что мы не умели пойти дальше! В том ли причина, что платон был столь умен?» (КиЦ, фр.74, 75) [ср. с пониманием метафизики у Э. Жильсона в приложении № 2]

Т.е. специфика философии, заключается в каком-то особом модусе мышления при его «работе» с языком (тезис 4): философ обращает внимание на некоторые тонкости функционирования тех или понятий, точнее предельных философских понятий, которые образуют концептуальный «каркас» мира (региона). При этом важно подчеркнуть, что этот модус мышления, в принципе, доступен всем, т.к. философия — это не столько набор специальных знаний, сколько именно определенный модус мышления (ср. с аристотелевским концептом «счастья»), который присущ человеку от природы, или, как говорил Кант в «Критике чистого разума», является «природной склонностью человеческого разума». В этой связи можно вспомнить известное изречение Гераклита (ок. 544 – 483 до н.э.) «Многознание уму не научает» (в этом смысле обучение философии — это «научение Уму»). Поэтому философствование не является привилегией профессионалов, а в принципе доступно всем. Поэтому задача «школьной» философии — привить навыки такой работы (см. приведенный выше пример такой «философской работы», связанной с продумыванием концепта «счастье» у Аристотеля). Вот что по этому поводу говорит Витгенштейн:

«Иногда люди говорят, что они не в состоянии судить о том или этом, поскольку не изучали философию. Это сбивающая с толку бессмыслица; ибо наперед предполагается, будто философия — некая наука. И о ней говорят, скажем, как о медицине. Между тем можно утверждать, что люди, никогда не занимавшиеся исследованием философского типа, подобно большинству математиков, не обладают должной сноровкой для такого исследования или изыскания. Так человек, не привыкший собирать в лесу цветы, ягоды, травы, не находит их, потому что его глаз не наметан и он не знает, где прежде всего их следует искать. Так и в философии неискушенный проходит мимо всех тех мест, где скрыты трудности. А то, что человеку искушенному, хорошо понимающему, что трудность таится где-то здесь, приходится так долго искать ее, прежде чем она обнаружится, — неудивительно. Когда что-то основательно скрыто, его трудно найти» (КиЦ, фр. 155).

А вот как о необходимости философии как философствования говорит И. Кант:

«Вообще нельзя назвать философом того, кто не может философствовать. Философствовать же можно научиться лишь благодаря упражнениям и самостоятельному применению разума» (Кант «Логика», с. 438—439).

Правда, философскому модусу мышления, который предполагает наличие «мускулов мысли», можно и не научиться, если этим специально (и вовремя) не заниматься. Здесь Витгенштейн приводит пример с невозможностью обучения письму в зрелом возрасте, который он далее (по аналогии) распространяет и на философию: «карл великий, будучи уже человеком в возрасте, тщетно пытался научиться писать: столь же безуспешно кто-то мог бы учиться прослеживать движения мысли. Ему никогда не освоить этого» (КиЦ, фр. 416). Здесь Витгенштейн отвергает еще одно заблуждение относительно «легкости» освоения философии, которое проистекает оттого, что философская работа мысли вроде бы не требует никаких специализированных знаний и определенных навыков. Однако это не так. Вот что по этому поводу, солидаризуясь с позицией Витгенштейна, пишет Гегель:

«Относительно всех наук, изящных и прикладных искусств, ремесел распространено убеждение, что для овладения ими необходимо затратить большие усилия на их изучение и на упражнение в них. Относительно же философии, напротив, в настоящее время, видимо, господствует предрассудок, что, — хотя из того, что у каждого есть глаза и руки, не следует, что он сумеет сшить сапоги, если ему дадут кожу и инструменты, — тем не менее каждый непосредственно умеет философствовать и рассуждать о философии, потому что обладает для этого меркой в виде своего природного разума, как будто он не обладает точно такой же меркой для сапога в виде своей ноги» (Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа //Его же. Соч. М., 1959. Т. IV. с .36 – 37).

== см. другие фр. Витгенштейна о специфике философской деятельности в приложении ниже ==
^ 3. Категориальный аппарат философии, специфика ее «языковой игры»
Специфика философской (языковой — по Витгенштейну) деятельности связана с наличием в человеческом языке особых терминов, использование которых нужно отличать от других терминов и для различения которых нужно уметь переходить в особый модус — философского — мышления. В своих «Философских исследованиях» вводит еще одну метафору, а именно концепцию «языковой игры», которая призвана подчеркнуть, что любая деятельность человека как языкового существа неразрывно связана с языком. В этом смысле поставленный вопрос о специфике философии может быть сформулирован так: в чем состоит специфика философия как преимущественной работы с концептуальными основами языка; в чем заключается специфика языковой игры философии? Здесь мы несколько отойдем от Витгенштейна, у которого нет развернутых размышлений на эту тему и обратимся к творчеству других мыслителей, созвучных в данном вопросе с Витгенштейном. Начнем наш ответ со следующего фрагмента М. Мамардашвили:

«Существуют предметы и существует еще бытие существующего. На первый взгляд очень странная вещь, указывающая на то, что есть, видимо, еще нечто в мире, что требует своего особого языка, для того, чтобы это нечто «выразить». И этот особый язык… есть метафизика. Или философия, что в данном случае одно и то же. (М. Мамардашвили Как я понимаю философию. М., Прогресс, 1989 (1992) — с. 5)

Для пояснения термина «метафизика» приведем еще один фрагмент Витгенштейна, который «резонирует» с мыслью Мамардашвили о специфике языка философии: «Удивительно, что рисунки Буша часто можно назвать «метафизическими». Означает ли это, что существует некий «метафизический» способ рисования? — Можно сказать: «Увидеть в свете вечного» [т.е. особенность философского модуса мышления — это разработка «способа видения» в свете вечного — К.С.]. Но ведь эти штрихи обретают такое значение только в целостности языка. Это же язык без грамматики, предписать ему правила — невозможно» (КиЦ, 415).

Итак, если физика занимается изучением сущего в вещах, то метафизика занимается исследованием бытия, или сущего самого по себе (Платон, Аристотель; (тезис 5)). Это различение восходит к основополагающему для последующей философской мысли платоновскому противопоставлению «мира вещей» и «мира идей». Если в мире вещей существует (физический) дом, то в мире идей бытийствует (метафизическая) идея дома, которая выступает бытийным условием дома, т.е. делает возможным его существование самого по себе как целого: идея дома делает возможным (для нас) существование дома как целостного объекта, поскольку никакой чувственный опыт не дает нам целостное восприятие никакого трехмерного предмета.

Данное различение указывает на основную трудность освоения философии (resp. философского языка), поскольку философские термины не имеют прямых денотатов в физическом мире: термину «идея стола» не соответствует какой-либо объект нашего мира, в то время как другие термины, например термин «стол», указывают на существующие в реальном (физическом) мире предметы. Тем самым «метафизические» сущности не находимы в нашем мире (мире вещей), на них нельзя указать пальцем. Но тем не менее они что-то обозначают, они не абсурдны как «пустые» термины типа «круглый квадрат». Здесь опять-таки можно вспомнить об аристотелевском концепте «счастья», который не обозначает реальный физический объект, который можно достичь. Более наглядным примером метафизического объекта является МИР, поскольку он не существует в том же смысле, как существуют вещи (при этом обратим внимание на то, что вещи существуют в МИРе). Можно сказать, что МИР является метаобъектом, т.е. он является мета–физическим объектом и представляет собой «объединение» физических объектов (в этом же смысле подобным мета-физическим объектом является созвездие, образованное из реальных звезд). Для работы со своими предметами философии нужен особы — символьный — язык философии, который составляет особо функционирующую подсистему в рамках обычного знакового языка.

Заметим, что проблема использования символов, т.е. знаков, которые не указывают прямо на какие-то физические сущности, возникает уже на уровне развитой науки (а философия и возникает как протонаука!), использующей, в отличие от «обыденного» описания, определенные абстракции, идеальные элементы, которым, в общем случае, ничего не соответствует в действительности. Например, в физике это понятия «черного тела», «материальной точки», «центра масс» и т.п. В математике использование символов порождает проблему «языковых фикций» (выражение Д. Гильберта), т.е. таких математических выражений, которые не имеют прямого математического смысла и использование которых может привести (и приводит!) к возникновению логико-математических парадоксов (типа парадокса Рассела). Для решения этой проблемы нужно либо запретить в математике использование такого рода «языковых фикций» (например, понятия «актуальной бесконечности», как это сделано в рамках интуиционизма // конструктивизма), либо наложить ряд ограничения на их использование, которые блокируют возникновение парадоксов и/или противоречиям (по этому пути пошли, например, аксиоматические теории множеств, когда за счет наложения ряда ограничений на концепт «множество» удалось предотвратить появление парадоксов).

Однако в науке проблема «языковых фикций» (символов) не стоит так остро, поскольку, в конечном счете, язык науки как-то, за счет системы правил соответствия абстрактных понятий и экспериментальных данных, связан с физической реальностью. Любая наука предполагает в качестве своего общего денотата вне–языковую, физическую, реальность. Например, психология в качестве такой реальности апеллирует к экспериментальной реальности нейрофизиологическим процессам нашего мозга.

Для философии, если она хочет оставаться собой, такой подход не годится. Для своего осуществления философия так или иначе должна постулировать особую — метафизическую — реальность, некоторое «поле смыслов», только в котором путем исследования «бытие сущего» (Мамардашвили) можно выстроить определенный «способ видения предметов» (Витгенштейн), что и составляет ее главную задачу (тезис 6).

Впервые на это обратил внимание Платон, когда заметил, что «все идеи суть то, что они суть, лишь в отношении одна к другой, и лишь в этом отношении они обладают сущностью, а не в отношении к находящимся [в мире вещам как] их подобиям» («Парменид», 133с–d). Т.е. Платон сформулировал тезис о «самозамкнутости» мира идей (к ошибке Платона можно отнести, что он придал этому миру не только смысловой, но и онтологический статус, стал мыслить его как «высшую» реальность).

[Далее, в этом фрагменте Платон приводит пример, поясняющий смысл своего тезиса. Ведь «если, кто-либо из нас есть чей-либо господин или раб, то он, конечно, не раб господина самого по себе [т.е. идеи господина — К.С.], а также и господин не есть господин раба самого по себе [т.е. идеи раба — К.С.], но отношение того и другого [т.е. реальных предметов — К.С.] есть отношение человека к человеку. Господство же само по себе есть то, что оно есть, по отношению к рабству самому по себе, и точно так же рабство само по себе есть рабство по отношению к господству самому по себе... Повторяю, идеи существуют сами по себе и лишь к самим себе относятся».]

Эта платоновская идея получила дальнейшее развитие в концепции философии Ж. Делеза и Ф. Гваттари (см. их совместную книгу «Что такое философия?» [далее ДГ]). Для них (при этом они приводят большое количество ссылок на других мыслителей) философия — это «дисциплина, состоящая в творчестве концептов» (resp. «творить все новые концепты — таков предмет философии»» [ДГ, с. 14]), которые сосуществуют в особом концептуальном плане. Каждый концепт имеет сложную конфигурацию, т.е. составлен из «смысловых атомов» этой концептуальной реальности, причем каждый крупный мыслитель создает новые концепты, составленные из своего набора этих «атомов», которые отличаются от концептов других философов, хотя эти концепты могут иметь схожие названия. Соответственно, каждая философская система представляет собой определенную систему сотворенных мыслителем концептов, а переход от одной системы к другой представляет собой или смену набора исходных концептов при возникновении нового «способа видения», или переконфигурацию старых концептов в какую-то новую систему при модификации какой-либо философской концепции, т.е. создании соответствующей философской «школы» (здесь не исключен случае одновременного осуществление этих процедур). При этом можно говорить о метаконцептах, которые определяет собой определенный период в истории философии. Например, указанный выше метаконцепт МИР характеризует философскую мысль античности, а его разложение на три составляющие Я // Космос // Бог характеризует философскую мысль Нового времени (подробнее об этом см. в моей «карте философии»: http://www.philosophy.ru/library/katr/phil_karta.doc или http://www.philosophy.ru/library/katr/phil_01.doc).

^ 4. Философия как работа с абсолютами
(после чтения статей М. Мамардашвили о сознании и лекции на мехмате 6.09.2005 г.)

В заключении позволим себе высказать более сильный (общий) тезис о природе философского знания (более подробно см. мой текст «Как возможно метафизика?»). Обычно на своей первой (вступительной) лекции общеобразовательного курса философии для студентов в свете кантовской максимы о том, что для освоения философии надо научиться философствовать (см. выше) я обычно привожу рассуждение Н. Кузанского о совпадении абсолютного максимума и минимума.


Тезис Кузанского о совпадении абсолютного максимума и минимума? (концепт «абсолютный максимум»; Н. Кузанский (1440) Об ученом незнании //Его же. Сочинения в 2-х т. Т. 1. М.: Мысль, 1979; см. файл phil_probl)

«Максимумом я называю то, больше чего ничего не может быть. Но такое преизобилие свойственно единому. Поэтому максимальность (resp. абсолютный максимум. — К. С.) совпадает с единством (resp. Единым. — К. С.), которое есть бытие (это можно рассматривать как 1 аргумент. — К. С.). Если такое единство универсальным и абсолютным образом возвышается над всякой относительностью и конкретной ограниченностью (определенностью), то ему ничего и не противоположно по его абсолютной максимальности. Абсолютный максимум есть то единое, которое есть все; в нем все, поскольку он максимум; а поскольку ему ничего не противоположно, с ним совпадает и минимум» (с. 51).

«Абсолютный максимум пребывает в полной актуальности, будучи всем, чем он может быть, и (аргумент 2 — К. С.) по той же причине, по какой он не может быть больше (например, увеличиваться — К. С.), он не может быть и меньше (уменьшаться — К. С.): ведь он есть все то, что может существовать. Но то, меньше чего не может быть ничего (или то, что не может стать меньше — К. С.), есть минимум. Значит, раз максимум таков, как сказано, он очевидным образом совпадает с минимумом» (ср. 54).

Задание: Согласны ли Вы с тезисом (рассуждением) Н. Кузанского о совпадении абсолютного максимума и минимума? Попробуйте продолжить рассуждение Н. Кузанского и дать собственную аргументацию и некоторую (наглядную) модель в пользу этого тождества.


^ Ответ Кузанского: продолжение его рассуждения на с. 54 (Кузанский проводит концептуальный анализ, выделяет две взаимосвязанные идеи в концептах максимума и минимума (идеи максимальности и количественной величины) и «освобождается» от одной из них (идеи количественности), после чего (по идее максимальности) максимум и минимум совпадают; наглядная модель совпадения максимума и минимума — это замыкание бесконечной прямой (где максимум можно отождествить с правой (бесконечной) точкой, а минимум — с левой) в окружность, где максимально правая (максимум) и максимально левая (минимум) точки совпадают).

«Все это для тебя прояснится, если представишь максимум и минимум в количественном определении. Максимальное количество максимально велико, минимальное количество максимально мало; освободи теперь максимум и минимум от количества, вынеся мысленно за скобки «велико» и «мало», и ясно увидишь совпадение максимума и минимума: максимум превосходит все и минимум тоже превосходит все; абсолютное количество не более максимально, чем минимально, потому что максимум его есть через совпадение вместе и минимум» [Об ученом незнании, c. 54].


Рассуждение Кузанского — типичный пример философской работы. На лекции (6.09.05) как-то спросили о максимуме чего здесь идет речь, на что я ответил, что здесь идет речь об абсолютном максимуме (без генетива). Абсолютный максимум — метафизический предмет, не находимый в физическом мире, а философия (как метафизика) представляет собой навык работы с такого рода метафизическими абсолютами, или свободными конструкциями УМА. Для чего они нужны, чем они отличаются от фантазийных выдумок вроде кентавров? Они являются оселками нашего понимания (ранее я называл их «сгустками смысла»): для того чтобы работать с относительным (физическим) мы должны постулировать какие-то абсолюты, это существенное свойство нашего УМА (сознания). И необходима определенная техника, гарантирующая грамотность работы с такого рода мета-физическими предметами: ведь их свойства отличаются от физическим предметов (+ они не встречаются в обыденном опыте), причем часто их характеристики оказываются парадоксальными, непривычными для обыденного рассудка. В этом смысле, философская работа — это «борьба» с предрассудками, разрушение стереотипов, средство возобновления первоначального удивления, снятие некритически воспринятого в детстве autoexeca. Воспользуюсь примером (из области этики) М. Мамардашвили (см. его статью «Органы онтологии»: по Мамардашвили, онтология — работа с такого рода «чистыми» предметами): таким абсолютом является, например, бескорыстная любовь. Мамардашвили пишет, что реальный эмпирический человек никогда не осуществляет акт такой «чистой» любви (к этой чистоте всегда примешивается что-то реально-физическое), но без такого абсолюта не была бы возможна ни один акт собственно человеческой любви. Или «честность»: как правило, мы поступаем честно не только потому, что честны («чистая честь»), но и потому, что есть и другие «выгодные» резоны, однако без абсолюта чести не было бы ни одного акта чести. Или, из области математики, для того чтобы работать с потенциально бесконечностью нам необходим абсолют актуальной бесконечности… Более того, наличие таких абсолютов можно показать в самых элементарных эмпирических актах типа видения дома: для того чтобы эмпирически увидеть дом, необходимо наличие а нашей душе определенного абсолюта — идеи дома (в этом суть платонизма, без которого немыслима европейская философия вообще; ошибка платонизма (отнюдь не Платона!) — приписывать абсолютам статус натуральных (физических) вещей), т.е. любой феномен видения (опыт) включает в себя как эмпирически-физическую, так и умопостигаемо-метафизическую составляющую.

Тем самым метафизические концепты выполняют роль особых, культурных, «органов» (познания) человека, которые помогают ему выжить. Помогают выжить? Разве не более приспособлены животные, которые не размышляя, а действуя инстинктивно порой более эффективны? Вспомним о различении Unwelt // Welt (окружающая среда // мир). Животные живут в «локальной», окружающей их среде и они приспособлены для выживания в ней. Человек же преодолевает, благодаря своему сознанию, окружающую среду и выходит в Мир. В отличие от окружающей среды Мир предстает чем-то бесконечно большим, он вызывает ужас, страх… Метафизические символы (как дополнительные «органы») и помогают человеку с–ориентироваться в этом бесконечно большом мире, они как бы «схлопывают» открывшуюся бесконечность Мира.

Вернемся к рассуждению Кузанского. Казалось бы, аналогично абсолютному максимуму можно ввести и «абсолютный минимум», как абсолютное небытие: с логической точки зрения это возможно (формальная vs. трансцендентальная логика). Но!!! В том-то и дело, что подобная операция неправомерна с философской точки зрения, является философски неграмотной: см. «основной» тезис Парменида о недопустимости небытия: «небытие бытийствует» (не-сущее существует) — логическая ошибка, противоречие. Т.е. умение философствовать (умение мыслить) — навыки работы с такого рода «чистыми» абсолютами. Конечно, такого рода абсолюты есть и в любой науке как ее изначально-категориальный базис. Однако, собственно научная деятельность есть не продумывание этого базиса и «вторичная» — и более продуктивная — работы на основе этого базиса. Забота же о базисе, его непротиворечивости… — дело философов (которыми могут выступать и ученый, который начинает философствовать!).

Отметим еще и следующее. Такие абсолюты не могут быть получены индуктивным обобщением опыта. Они «не выводимы» из опыта, а являются свободными конструкциями УМА (см. по этому поводу рассуждение Декарта о том, что конечный разум, каковым является человек, не может сам сформулировать идею бесконечности). Как отличить грамотные философские концепты от неграмотных? Абсолюты должны, в глобальном смысле, соответствовать опыту, т.е. не противоречить ему. Например, наше видение стола, который мы эмпирически не видим, должно быть прагматически оправданно: предположение о наличии стола должно быть успешной и экономной гипотезой, более целесообразной, чем любая другая.


(перед лекцией на мехмате 13.09.2005 г.; + американский учебник по философии Ричарда Поупкина3)


Как можно выразить «основную» максиму философии (философской работы)? Наверное, словами Сократа из платоновской «Апологии Сократа»:

^ Жить, не разобравшись в жизни, не стоит

(в русском переводе диалога (Платон Сочинения, т.1, с.92; 38а), Сократ, рассуждая о том, что не может, даже под страхом смертной казни, отказаться от своих занятий философии говорит следующее, «с другой стороны, если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая и себя и других к тому же есть величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека» [еще один вариант перевода: «жизнь, если она не посвящена исследованиям, не достойна человека» — более общая формулировка; здесь под исследованием понимается именно [философское] исследование–размышление]; ср. также диалог «Лахет» (187е, с.278): [собеседник при разговоре с Сократом] незаметно для самого себя отчитается в своем образе жизни как в нынешнее, так и в прежнее время»; т.е. эта максима — хотя и не совсем точные (по тексту), но выражающие суть (смысл) — Сократа в его самоопределении себя как философа: см. с. 84 (30b): надо заботиться не о теле, «но о душе, чтобы она была как можно лучше»; + с. 91 (36с): «убеждать каждого из вас не заботиться ни о чем совсем раньше, чем о себе самом»).

В этом смысле философия как работа с абсолютами — это вторая (последующая) стадия, философская техника, а изначальный посыл философии, философский модус сознания заключается в таком изменении естественной установки человека, в переключении внимания на «осмысление» данного. После такого «переключения» человек сначала впадает в «оцепенение» — удивление, а потом начинает «разбираться». Вот для этого, когда человек оказывается один на один с целым — в пределе бесконечным — миром, ему и нужны абсолюты как средство замыкания бесконечности, как «эвристики», помогающие ориентироваться в этой открывшейся бездне (ср. с чувством ужаса у Хайдеггера)…

Например, можно перефразировать фразу Сократа, применительно к профессиональной деятельности математика: нельзя заниматься математикой, не разобравшись, что она собой представляет… (ср. с призывом: «задумайся над тем, что ты делаешь» — не делай этого бездумно)

Или, возвращаясь обратно к приведенной максиме: нельзя жить в мире, не разобравшись, что такое мир (+ что такое жизнь).


ПРИЛОЖЕНИЕ:


1. Л. Витгенштейн о специфике философской деятельности

(некоторые из фр. уже были приведены выше, но здесь повторены для выражения логики витгенштейновской мысли).


[83] Работа в философии — как во многом и в архитектуре — это в значительной мере работа над самим собой. Над собственной точкой зрения. Над способом видения предметов. (И над тем, что человеку от них требуется.)

[84] Философ легко попадает в положение неумелого руководителя, который, вместо того чтобы заниматься собственным делом и лишь присматривать за тем, правильно ли выполняют свое дело его подчиненные, отнимает у них их работу. И потому каждый день он перегружен чужой работой, подчиненные же, взирая на это, подвергают его критике.

[87] Философы нередко ведут себя как малые дети, которые нацарапают что-то карандашом на бумаге и спрашивают взрослых: «Что это такое?» — Это часто случается, когда взрослый рисует что-нибудь ребенку, приговаривая: «Вот это человек», «Вот это дом» и т.д. И тогда на рисунке взрослого ребенок тоже делает загогулину и спрашивает: а вот это что такое?

[91] Сегодняшний учитель философии дает ученикам не ту пищу, какая им по вкусу, а лишь ту, что может изменить их вкус.

[92] Мне следует быть только зеркалом, в котором мой читатель видит свои собственные мысли со всеми их деформациями, и это помогает ему их исправить.

[93] Язык для всех готовит сходные ловушки, огромную сеть про торенных ложных дорог. И мы видим идущих одного за другим по этому лабиринту, наперед зная, что вот здесь человек свернет, здесь проследует прямо, не заметив развилки… Стало быть, во всех местах, где дороги ответвляются в тупик, я должен выставлять таблички, помогающие преодолевать опасные перекрестки.

[96] Действительной заслугой Коперника или Дарвина было не открытие истинных теорий, а выявление нового аспекта, плодотворной новой точки зрения.

[158] рассел часто в ходе наших бесед употреблял выражение «логический ад». И оно совершенно точно выражает то, что мы испытываем при размышлении над логическими проблемами, а именно: их чрезвычайную сложность, трудноуловимость. Я полагаю, что это ощущение основывается вот на чем: стремясь распространить наше размышление на все новые явления языка, мы может выявить непригодность нашего объяснения. (Мы чувствовали, что язык может выдвигать все новые, притом немыслимые требования, так что любое объяснение обречено.) Но это и есть та трудность, в которой запутался сократ, пытаясь дать определение какого либо понятия. Вновь и вновь обнаруживается то или иное употребление слова, кажущееся несовместимым с понятием, к которому нас вели другие его употребления. При этом говорят: это же не так! — и тем не менее, это так! — и с этим ничего не поделаешь, остается лишь постоянно повторять это противоречие.

[412] И все же нет ничего важнее процесса образования вымышленных понятий, обучающих нас лишь пониманию наших понятий.

[413] «Мыслить трудно» (Уорд). Что это на самом деле означает? Почему трудно? — Это почти то же самое, что сказать «смотреть трудно». Ведь напряженно вглядываться трудно. И можно пристально всматриваться и тем не менее ничего не видеть или полагать, что ты вновь и вновь что-то замечаешь, хотя увидеть это отчетливо не удается. Можно утомиться от рассматривания, даже если ничего не видишь.

[415] Удивительно, что рисунки Буша часто можно назвать «метафизическими». Означает ли это, что существует некий «метафизический» способ рисования? — Можно сказать: «Увидеть в свете вечного» [т.е. особенность философского модуса мышления — это разработка «способа видения» в свете вечного — К.С.]. Но ведь эти штрихи обретают такое значение только в целостности языка. Это же язык без грамматики, предписать ему правила — невозможно.

[423] Сказать: «Давай-ка сейчас покончим с этим» — физическая потребность работающего человека; философствуя же, человек вынужден мыслить непрерывно, вопреки этой потребности — вот что делает эту работу столь утомительной. (Л. Витгенштейн Культура и ценность стр. 424 — 429, 438 — 439, 480 — 481).

2. Э. Жильсон о метафизике как исследовании бытия.

Тезис И. Канта о том, что «бытие не есть реальный предикат»

[Жильсон Э. Бытие и сущность (^ L’être et I’essence) //Его же. Избранное: Христианская философия (пер. с фр. Г.В. Вдовиной), с. 323—335 (Введение). — М., РОССПЭН, 2004]

Все неудачи метафизики происходят от того, что философы–метафизики подменяют бытие, как первое начало своей науки, одним из частных аспектов бытия, изучаемых науками о природе. [323]

[Метафизика как исследование бытия]

Исследовать, что есть бытие, — значит задаваться вопросом о смысле некоего слова. Порой говорят, что метафизики ограничиваются словами, и некоторые слова действительно составляют саму материю метафизического размышления. Но этого недостаточно для того, чтобы дисквалифицировать метафизику. Ведь тем, кто говорит, не ставят в упрек желание понимать смысл употребляемых слов...

В такой постановке вопрос становится существенным. Нет метафизика, который хотя бы раз в жизни не спрашивал себя, не теряет ли он напрасно время, размышляя о пустых словах. Однако слова, над которыми бьется его мысль, выбраны не случайно. У них есть довольно примечательные свойства. Нам говорят, что они страдают неопределенностью, и это так, но в то же время это ключевые слова — по крайней мере, в том смысле, что без них язык был бы невозможен. Много ли фраз мы сумеем произнести, не употребляя слов «есть», «по той причине, что» [«потому, что» — К.С.], «для того, чтобы»? За этими обычными и общепонятными словами скрываются, однако, три важнейшие метафизические проблемы: бытия, причинности, целеполагания. Если обратиться к первому из этих слов, то ни глагол «быть», ни имя «сущее» не являются терминами, созданными философами с целью выразить некоторое научное понятие. Они были найдены в обычном языке первыми метафизиками, роль которых ограничивалась вопрошанием о смысле этих слов. Мы знаем, о чем говорим, когда произносим «человек» или «лошадь»; но о чем мы говорим, произнося «быть» (esse), или «сущее» (ens, существующее), или «сущность» (essentia) как условие бытия сущего?...

Таким образом, метафизика ставит проблему, которой не интересуется никакая другая дисциплина. При этом метафизика исходит из гипотезы, которую только она одна может подтвердить или опровергнуть. Она пытается узнать, является ли обычный язык, взятый в самом наивном, спонтанном виде, знанием действительности. Когда говорят, что метафизика занимается словами, это правда. Но она занимается ими с единственной целью: задать себе вопрос о том, означают ли что-нибудь слова или нет; и если означают, то каково их реальное содержание. В данном случае речь идет о том, не является ли слово «быть» по своему значению тем необходимым для логического исчисления алгоритмом, в котором выражается некое фундаментальное свойство, реально присущее тому, что именуется «существующим». [325 — 326]

[тезис Канта о бытии]

Трудности [в осмыслении бытия] начинаются с того момента, когда мы попытаемся определить смысл слова «есть». Природа этого парадокса была вполне выявлена Кантом в знаменитом пассаже из «Критики чистого разума», где он в связи с онтологическим доказательством существования Бога замечает: «Ясно, что бытие не есть реальный предикат, иными словами, оно не есть понятие о чем-то таком, что могло бы быть прибавлено к понятию вещи» (здесь и далее пер. Н.  Лосского)…

«Если я мыслю вещь посредством каких угодно предикатов и какого угодно количества их (даже полностью определяя ее), то от добавления, что эта вещь существует, к ней ничего не прибавляется».

Сказать о вещи, что она существует, — не значит добавить признак существования к тому, что составляет ее сущность… Неверно говорить, что Бог является мудрым, благим, всемогущим, бесконечным и существующим, как если бы его существование было одним из свойств того же порядка, что и другие свойства. [Это относится к любой вещи: бытие не приписывается вещи как один из предикатов через «и»: нельзя сказать «вещь является красной и существующей». — К.С.]

… Поскольку понятие реально существующей вещи ничем не отличается от понятия той же вещи как чисто возможной, наше концептуальное представление реального страдает врожденной слепотой к существованию. Всем нашим понятиям присущ один и тот же характер «экзистенциальной нейтральности». Отсюда возникают трудности, связанные с философским употреблением понятия бытия. Ибо если есть понятие, которое могло бы показаться способным обозначить существование, это именно понятие бытия. И тем не менее, именно как понятие, оно обозначает существование не более прочих понятий. «Что бы и сколько бы ни содержало наше понятие предмета, — говорил Кант, — мы во всяком случае должны выйти за его пределы, чтобы приписать предмету существование». [323 — 324].

1 На тему (философии) языка у меня есть еще два текста, имеющие учебно-методический характер. Это текст «О гипотезе "языковой относительности"» (http://www.philosophy.ru/library/katr/kat_lan1.html) и текст «О современных (философских) концепциях языка» (http://www.philosophy.ru/library/katr/kat_lan2.html).

2 В данном тексте мы не ставим себе цель дать доскональную характеристику взглядов Витгенштейна на философию. Это тем более важно отметить, поскольку отношение Витгенштейна к философии претерпело существенное изменение между его первой («Логико-философский трактат») и второй («Философские исследования») основополагающими работами. Здесь мы опираемся на работы «позднего» Витгенштейна, а отношение к философии «раннего» Витгенштейна, отношение в «позитивистском» ключе (от которого он впоследствии сам отказался) характеризует, например, следующий фрагмент: «правильный метод философии, собственно, состоял бы в следующем: ничего не говорить, кроме того, что может быть сказано, то есть кроме высказываний науки...» (ЛФТ, фр.6.53).

3 На состоявшемся в 399 г. до н.э. суде над Сократом, где его обвинили в распространении опасных идей, он заявил, что занимается философией потому, что «жить, не разобравшись в жизни, не стоит». Он обнаружил, что почти все его современники тратят свои жизни, добиваясь различных целей — славы, богатства, удовольствия, — не удосужившись даже спросить себя, важно ли это. А пока человек не задаст себе этого вопроса и хорошо не подумает над ним, он не может быть уверен, что делает что-то правильное. И вся его жизнь может оказаться потраченной на бесполезное, а то и пагубное дело» (Р. Поупкин, А. Стролл «Философия. Вводный курс». — М.: Серебряные нити, 1998. — с. 11)


0954604448159329.html
0954696329467852.html
0954820836831198.html
0954908582718429.html
0954980138375818.html